Илья Варшавский 
В атолле

Варшавский Илья
В атолле

Илья ВАРШАВСКИЙ
В АТОЛЛЕ
Мы все стояли на берегу и смотрели на удаляющегося "Альбатроса". Он был уже так далеко от нас, что я не мог рассмотреть, есть ли на палубе люди. Потом из трубы появилось белое облачко пара, а спустя несколько секунд мы услышали протяжный вой.
‑ Все, ‑ сказал папа. ‑ Теперь мы можем сколько угодно играть в робинзонов: у нас есть настоящий необитаемый остров, хижина и даже Пятница.
Это было очень здорово придумано ‑ назвать толстого, неповоротливого робота Пятницей. Он был совсем новый, и из каждой щели у него проступали под лучами солнца капельки масла.
‑ Смотри, он потеет, ‑ сказал я.
‑ А ну, кто быстрее?! ‑ крикнула мама, и мы помчались наперегонки к дому. У самого финиша я споткнулся о корень и шлепнулся на землю, и папа сказал, что это несчастный случай и бег нужно повторить, а мама спросила, больно ли я ушибся. Я ответил, что все это ерунда и что я вполне могу опять бежать, но в это время раздался звонок, и папа сказал, что это, вероятно, вызов с "Альбатроса" и состязание придется отложить.
Звонок все трещал и трещал, пока папа не включил видеофон. На экране появился капитан "Альбатроса". Он по‑прежнему был в скафандре и шлеме.
‑ Мы уходим, ‑ сказал он, ‑ потому что...
‑ Я понимаю, ‑ перебил его папа. ‑ Если вам что‑нибудь понадобится...
‑ Да, я знаю. Счастливого плавания.
‑ Спасибо! Счастливо оставаться.
Папа щелкнул выключателем, и экран погас.
‑ Пап, ‑ спросил я, ‑ они навсегда ушли?
‑ Они вернутся за нами, ‑ ответил он.
‑ Когда?
‑ Месяца через три.
‑ Так долго?
‑ А разве ты не рад, что мы, наконец, сможем побыть одни и никто нам не будет мешать?
‑ Конечно, рад, ‑ сказал я, и это было чистейшей правдой.
Ведь за всю свою жизнь я видел папу всего три раза, и не больше чем по месяцу. Когда он прилетал, к нам всегда приходила куча народу, и мы никуда не могли выйти без того, чтобы не собралась толпа, и папа раздавал автографы и отвечал на массу вопросов, и никогда нам не давали побыть вместе по‑настоящему.
‑ Ну, давайте осматривать свои владения, ‑ предложил папа.
Наша хижина состояла из четырех комнат: спальни, столовой, моей комнаты и папиного кабинета. Кроме того, там была кухня и холодильная камера. У папы в кабинете было очень много всякой аппаратуры и настоящая электронно‑счетная машина, и папа сказал, что научит меня на ней считать, чтобы я мог помогать ему составлять отчет.
В моей комнате стояли кровать, стол и большущий книжный шкаф, набитый книгами до самого верха. Я хотел их посмотреть, но папа сказал, что лучше это сделать потом, когда мы осмотрим весь остров.
Во дворе была маленькая электростанция, и мы с папой попробовали запустить движок, а мама стояла рядом и все время говорила, что такие механики, как мы, обязательно что‑нибудь сожгут, но мы ничего не сожгли, а только проверили зарядный ток в аккумуляторах.
Потом мы пошли посмотреть антенну, и папе не понравилось, как она повернута, и он велел Пятнице влезть наверх и развернуть диполь точно на север, но столб был металлический, и робот скользил по нему и никак не мог подняться. Тогда мы с папой нашли на электростанции канифоль и посыпали ею ладони и колени Пятницы, и он очень ловко взобрался наверх и сделал все, что нужно, а мы все стояли внизу и аплодировали.
‑ Пап, ‑ спросил я, ‑ можно, я выкупаюсь в океане?
‑ Нельзя, ‑ ответил он.
‑ Почему?
‑ Это опасно.
‑ Для кого опасно?
‑ Для тебя.
‑ А для тебя?
‑ Тоже опасно.
‑ А если у самого берега?
‑ В океане купаться нельзя, ‑ сказал он, и я подумал, что, наверное, когда папа таким тоном говорит "нельзя" там, на далеких планетах, то ни один из членов экипажа не смеет с ним спорить.
‑ Мы можем выкупаться в лагуне, ‑ сказал папа.
Право, это было ничуть не хуже, чем если бы мы купались в настоящем океане, потому что эта лагуна оказалась большим озером внутри острова и вода в ней была теплая‑теплая и совершенно прозрачная.
Мы все трое плавали наперегонки, а потом мы с папой ныряли на спор, кто больше соберет ракушек со дна, и я собрал больше, потому что папа собирал одной рукой, а я двумя.
Когда нам надоело собирать ракушки, мы сделали для мамы корону из веточек коралла и морских водорослей, а папа украсил ее морской звездой.
Мама была похожа в ней на настоящую королеву, и мы стали перед ней на одно колено, и она посвятила нас в рыцари.
Потом я попросил Пятницу поплавать со мной. Было очень забавно смотреть, как он подходил к воде, щелкал решающим устройством и отступал назад. А потом он вдруг отвинтил на руке палец и бросил его в воду, и, когда палец утонул, Пятница важно сказал, что роботы плавать не могут. Мы просто покатывались от хохота, такой у него был при этом самодовольный вид. Тогда я спросил у него, могут ли роботы носить на руках мальчиков, и он ответил, что могут. Я стал ему на ладони, и он поднял меня высоко над головой, к самой верхушке пальмы, и я срывал с нее кокосовые орехи и кидал вниз, а папа ловил.
Когда солнце спустилось совсем низко, мама предложила пойти к океану смотреть закат.
Солнце стало красным‑красным и сплющилось у самой воды, и от него к берегу потянулась красная светящаяся полоса. Я зажмурил глаза и представил себе, что мчусь по этой полосе прямо на Солнце.
‑ Пап, ‑ спросил я, ‑ а тебе приходилось лететь прямо на Солнце?
‑ Приходилось, ‑ ответил он.
‑‑ А там от него тоже тянется такая полоса?
‑ Нет.
‑ А небо там какого цвета?
‑ Черное, ‑ сказал папа. ‑ Там все другое... незнакомое и... враждебное.
‑ Почему? ‑ спросил я.
‑ Я когда‑нибудь расскажу тебе подробно, сынок, ‑ сказал он. ‑ А сейчас идемте ужинать.
Дома мы затеяли очень интересную игру. Мама стояла у холодильника, а мы угадывали, что у нее в руках. Конечно, каждый из нас называл свои любимые блюда, и каким‑то чудом оказывалось, что мы каждый раз угадывали. Поэтому ужин у нас получился на славу.
Папа откупорил бутылку вина и сказал, что мужчинам после купания совсем не вредно пропустить по рюмочке. Он налил мне и себе по полной рюмке, а маме ‑ немножко. "Только чтобы чокнуться", ‑ сказала она.
После ужина мы смотрели по телевизору концерт, и диктор перед началом сказал, что этот концерт посвящается нам. Мама даже покраснела от удовольствия, потому что она очень гордится тем, что у нас такой знаменитый папа.
Передавали самые лучшие песни, а одна певица даже пропела мою любимую песенку о белочке, собирающей орешки. Просто удивительно, как они об этом узнали.
Когда кончился концерт, папа сказал, что ему нужно садиться писать отчет, а я отправился спать. Я уже лежал в постели, когда мама пришла пожелать мне спокойной ночи.
‑ Мам, посиди со мной, ‑ попросил я.
‑ С удовольствием, милый, ‑ сказала она и села на кровать.
В открытое окно светила луна, и было светло совсем, как днем. Я смотрел на мамино лицо и думал, какая она красивая и молодая. Я поцеловал ее руку, пахнущую чем‑то очень приятным и грустным.
‑ Мама, ‑ спросил я, ‑ почему это запахи бывают грустные и веселые?
‑ Не знаю, милый, ‑ ответила она, ‑ мне никогда не приходилось об этом думать. Может быть, просто каждый запах вызывает у нас какие‑то воспоминания, грустные или веселые.
‑ Может быть, ‑ сказал я.
Мне было очень хорошо. Я вспоминал проведенный день, самый лучший день в моей жизни, и думал, что впереди еще восемьдесят девять таких дней.
‑ Ох, мама, ‑ сказал я, ‑ какая замечательная штука жизнь и как не хочется умирать!
‑ Что ты, чижик?‑сказала она. ‑ Тебе ли говорить о смерти? У тебя впереди огромная жизнь.
Мне было ее очень жалко: еще на "Альбатросе" ночью я слышал, как они с папой говорили об этой ужасной болезни, которой папа заразился в космосе, и о том, что всем нам осталось жить не больше трех месяцев, если за это время не найдут способа ее лечить. Ведь поэтому экипаж "Альбатроса" был одет в скафандры, а мы никуда не выходили из каюты. И в океане, вероятно, нам нельзя купаться, потому что эта болезнь такая заразная.
И все же я подумал, что, когда люди так любят друг друга, нужно всегда говорить только правду.
‑ Не надо, мамочка, дорогая, ‑ сказал я. ‑ Ведь даже, если не найдут способа лечить эту болезнь...
‑ Найдут, ‑ тихо сказала мама. ‑ Обязательно найдут. Можешь быть в этом совершенно уверен.